|
овары, Недвижимое Имущество, Мебель, Электроприборы, Телеграф, Красильня, Бакалейная. Ах, патрульщик, патрульщик, моя дочка сбежала... Сговорившись с сыщиком! Влюбившись в шантажиста! Воспользовавшись моей полной беспомощностью! Я обсуждал про себя вопрос, не заговорить ли с одним из немногих пешеходов. Отказался от этой мысли. Посидел в запаркованном автомобиле. Пошел осматривать городской сад на теневой стороне. Вернулся к Модам и Автомобильным Частям. Сказал себе, с яростным взрывом сарказма - un ricanement - что надо быть сумасшедшим, чтобы ее в чем-либо подозревать, что она вот-вот появится... Появилась. Я круто повернулся и стряхнул с обшлага руку, которую она на него положила с робкой и глупой улыбкой. "Садись в машину", - сказал я. Послушалась; я же продолжал ходить взад и вперед по тротуару, борясь с невыразимыми мыслями и пытаясь найти какой-нибудь способ подступиться к изменнице. Немного погодя, она вышла из автомобиля и присоединилась ко мне. Прислушиваясь, сквозь муть, я постепенно настроил приемник Эл-О. По-видимому, она объясняла мне, что повстречала знакомую девочку. "В самом деле? Кого же именно?" "Девочку из Бердслея". "Отлично. Я знаю имена всех твоих одноклассниц. Начнем сначала: Алиса Адамс?" "Нет - не из моего класса". "Отлично. У меня есть с собой полный список учениц твоей школы. Имя, пожалуйста". "Она не училась у нас. Просто жила в городе". "Отлично. Я захватил и бердслейскую адресную книгу. Мы в ней найдем всех Браунов и Смитов". "Я знаю только ее первое имя". "Мари или Дженни?" "Нет - Долли, как я". "Значит, тупик (зеркало, о которое разбиваешь нос). Отлично. Попробуем теперь иначе. Ты отсутствовала двадцать восемь минут. Что делали обе Долли?" "Мы зашли в молочный бар". "И вы заказали там?.." "Ах, просто по кока-коле". "Смотри, Долли! Мы, знаешь, можем это проверить". "Во всяком случае, она выпила кока-колы, а я - стакан воды!" "Отлично. Это вон там, что ли?" "Ну, да". "Отлично. Пойдем. Мы допросим сифонщика". "Погоди секундочку. Я не уверена, это, может быть, было чуточку дальше - как раз за углом". "Все равно, зайдем покамест сюда. Входи, пожалуйста. Теперь посмотрим (я раскрыл телефонную книгу, прикрепленную цепью к пюпитру). Хорошо-с. Благородное похоронное бюро. Нет, рано. Ах, вот: Аптеки и молочные бары: один в Горном Переулке, а другой - вот этот, аптечный магазин Ларкина, и еще два. И это все, что Уэйс, или по крайней мере его торговый квартал, может нам предложить в смысле газированных вод и мороженого. Что же, нам придется посетить их все". "Пойди к черту!" - сказала она. "Грубость, цыпка, тебе не поможет". "Ладно", - сказала она. - "Но ты не смеешь меня загонять в ловушку. Ладно - пускай будет по-твоему, мы никуда не заходили. Мы просто беседовали и смотрели на платья в витринах". "В каких витринах? Вот в этой?" "Да, хотя бы в этой". "Ах, Лолита! Взгляни-ка поближе". Зрелище было действительно мало привлекательное. Щеголеватый молодой приказчик чистил пылесосом что-то вроде ковра, на котором стояли две фигуры, имевшие такой вид, будто они только что пострадали от взрыва. Одна из них была совершенно нагая, без парика и без рук. Судя по ее сравнительно небольшой величине и манерно-игривой позе, можно было предположить, что в одетом виде она изображала, и еще будет изображать, девочку Лолитиного роста. В теперешнем виде, однако, она не имела определенного пола. Рядом с нею стояла более высокая фигура - невеста в фате, совершенно законченная и, как говорится, целая, если не считать отсутствия одной руки. На полу, у ног девицы, там, где старательно ползал приказчик со своим инструментом, лежали три тонких голых руки и белокурый парик. Две из этих рук случайно соединились в изогнутом положении, напоминавшем ужасный жест отчаяния и мольбы. "Гляди, Лолита", - сказал я спокойно. - "Гляди хорошенько. Разве это не превосходный символ какой-то невероятной беды? Впрочем (продолжал я, садясь в автомобиль), я принял кое-какие меры предосторожности. Вот здесь у меня (я открыл отделеньице для перчаток), в этом маленьком блокноте, записан автомобильный номер нашего милого дружка". Я по глупости не потрудился запечатлеть номер в памяти. Помнил только начальную литеру и конечное число, словно весь ряд недостающих цифр ушел от меня полукругом, оставаясь обращенным вогнутостью ко мне за цветным стеклом, недостаточно прозрачным, чтобы можно было разобрать что-либо из серии, кроме ее крайних знаков, латинского Р и шестерки. Мне приходится вдаваться в эти детали (которые сами по себе могут заинтересовать только профессионала-психолога), ибо иначе мой читатель (ах, если бы я мог вообразить его в виде светлобородого эрудита, посасывающего розовыми губами la pomme de sa canne и упивающегося моим манускриптом!) мог бы не оценить полностью всю силу потрясения, которое я испытал, заметив что буква Р, словно надев турнюр, превратилась в В, а шестерка оказалась совершенно стертой. Центральная же часть, которую я все равно не помнил, носила следы торопливо прошедшейся карандашной резинки: цифры были замазаны, другие заново написаны детской рукой, так что весь ряд представлял собой какую-то спутанную колючую проволоку, не поддававшуюся логическому толкованию. Единственное, что я знал, было то, что мне говорила запомнившаяся литера: мой враг был из штата, смежного с тем, где находился Бердслей. Я ничего не сказал. Я сунул блокнот обратно в отделение, захлопнул крышку, и мы выехали из Уэйса. Лолита, меж тем, схватила с заднего сиденья новые комиксы и, в белой своей блузке, зыблемой ветром, выставив за окно правый коричневый локоть, углубилась в приключения очередного болвана. Отъехав мили на четыре от Узйса, я свернул в пеструю тень площадки для пикников, где утро свалило свой солнечный сор на пустой стол; Лолита, oтoрвав взгляд от журнальчика, посмотрела на меня с полуулыбкой удивления, и ни слова не говоря, я наотмашь дал ей здоровенную плюху, смачно пришедшуюся на ее теплую твердую маленькую скулу. А затем - раскаяние, пронзительная услада искупительных рыданий, пресмыкание любви, безнадежность чувственного примирения... В бархатной темноте ночи, в мотеле "Мирана" (Мирана!), я целовал желтоватые подошвы ее длиннопалых ножек, - я дошел до последних унижений и жертв... Но это все было ни к чему. Мы оба были обречены. И вскоре мне пришлось перейти в новый круг адских пыток. Когда мы покидали Уэйс, на одной из крайних улиц... Ах, я могу поклясться, что это не было бредом. На этой крайней улице я мельком увидел знакомый вишневый Як с откидным верхом или же его тождественный двойник. Вместо Траппа там сидело четверо или пятеро громких, актерского типа, представителей нескольких полов - но я ничего не сказал. После же выезда из Уэйса наметилось нечто совершенно другое. Снача |