|
с классической грацией и точностью продвигающемся по натянутой под ним струне в тальковом свете прожекторов; но насколько больше тонкого искусства выказывает гротесковый специалист оседающего каната, одетый в лохмотья вороньего пугала и пародирующий пьяного! Мне ли этого не оценить... Если эти оставляемые им пометные шутки и не устанавливали его личности, они зато отражали его характер, - или, вернее, некий однородный и яркий характер. В его "жанре", типе юмора (по крайней мере, в лучших проявлениях этого юмора), в "тоне" ума я находил нечто сродное мне. Он меня имитировал и высмеивал. Его намеки отличались известной изысканностью. Он был начитан. Он говорил по-французски. Он знал толк в дедалогии и логомантии. Он был любителем эротики. Почерк у него смахивал на женский. Он мог изменить имя, но не мог замаскировать, несмотря на все попытки переодеть их, некоторые буквы, как, например, его очень своеобразные "т" и "у". Остров Quelquepart было одним из любимейших его местопребываний. Он не пользовался самоструйным пером - верное указание (как подтвердит вам всякий психиатр), что пациент - репрессивный ундинист. Человеколюбие понуждает нас пожелать ему, чтобы оказались русалочки в волнах Стикса. Главной чертой его было задирательство. Боже мой, как нравилось бедняге дразнить меня! Он подвергал сомнению мою эрудицию. Я в достаточной мере горд тем, что знаю кое-что, чтобы скромно признаться, что не знаю всего. Вероятно, я пропустил некоторые пуанты в этом криптографическом пэпер-чэсе. Какой трепет торжества и гадливости сотрясал хрупкий состав мой, когда, бывало, среди простых, невинных имен в отельном списке тайный смысл его дьявольской головоломки вдруг эякулировал мне в лицо! Я замечал, что, как только ему начинало казаться, что его плутни становятся чересчур заумными, даже для такого эксперта, как я, он меня приманивал опять загадкой полегче. "Арсен Люпэн" был очевиден полуфранцузу, помнившему детективные рассказы, которыми он увлекался в детстве; и едва ли следовало быть знатоком кинематографа, чтобы раскусить пошлую подковырку в адресе: "П. О. Темкин, Одесса, Техас". В не менее отвратительном вкусе, но но существу выдающем ум культурного человека, а не полицейского, не заурядного бандита, не похабного коммивояжера, были такие вымышленные имена, как "Эрутар Ромб" - явная переделка имени автора "Ее Bateau Bleu - да будет и мне позволено немного позубоскалить, господа! - или "Морис Шметтерлинг", известный своей пьесой "L'Oiseau Ivre" (что, попался, читатель?). Глупое, но смешное "Д. Оргон, Эльмира, Нью-Йорк" вышло, конечно, из Мольера; и потому, что я недавно пытался Лолиту заинтересовать знаменитой комедией восемнадцатого века, я приветствовал старого приятеля - "Гарри Бумпер, Шеридан, Вайоминг". Из невинных Бермудских Островов он сделал остроту - каламбур, который пристойность не разрешает мне привести, и всякий хороший фрейдист, с немецкой фамилией и некоторым знанием в области религиозной проституции, поймет немедленно намек в "Др. Китцлер, Эрикс, Мисс." Что ж, все это неплохо. Потеха довольно убогая, но в общем без личных выпадов, а потому безвредная. Не привожу записей, которые меня привлекли своей, так сказать, явной зашифрованностью, но вместе с тем не поддались разгадке, ибо чувствую, что продвигаюсь ощупью сквозь пограничный туман, где словесные оборотни превращаются, может быть, в живых туристов. Что такое, например: "Фратер Гримм, Океан, Келькепар"? Настоящим ли человеком - со случайно одинаковым с ним почерком - был некто "Н. С. Аристофф" родом из "Катагелы"? Где твое жало, Катагела? А что это: "Джемс Мавор Морелл, Каламбург, Англия"? "Аристофан", "Каламбур" - прекрасно, но чего я недопонял? Одна черта, повторявшаяся в этих подделках, производила во мне особенно болезненный трепет. Такие вещи, как "Г. Трапп, Женева, Нью-Йорк", означали предательство со стороны моей спутницы. Комбинация "О. Бердслей, Лолита, Техас" доказывала, несмотря на существование такого города в Техасе - (и притом яснее, чем исковерканное в Чампионе телефонное сообщение), что следует искать начала всей истории на атлантической стороне Америки. "Лука Пикадор, Мерри Мэй, Мэриланд" содержало ужасный намек на то, что моя маленькая Кармен выдала негодяю жалкий шифр ласковых имен и своенравных прозваний, которые я ей давал. Три раза повторен был адрес: "Боб Браунинг, Долорес, Колорадо". Безвкусное "Гарольд Гейз, Мавзолей, Мексика" (которое в иное время могло бы меня позабавить) предполагало знакомство с прошлым девочки - и на минуту у меня явилась кошмарная мысль, что "Дональд Отто Ких" из городка "Сьерра (TM) в штате "Невада" - старый друг семьи, бывший, может быть, любовник Шарлотты, бескорыстный, может быть, защитник детей. Но больнее всего пронзила меня кощунственная анаграмма нашего первого незабвенного привала (в 1947-ом году, читатель!), которую я отыскал в книге касбимского мотеля, где он ночевал рядом с нами: "Ник. Павлыч Хохотов, Вран, Аризона". Исковерканные автомобильные номера, оставляемые всеми этими Кувшинкиными, Фатаморганами и Траппами, всего лишь указывали на то, что хозяева постоялых дворов плохо проверяют идентификацию машин, даваемую проезжими. Ссылки - неполные или неправильные - на автомобили, которые наш преследователь нанимал для коротких перегонов между Уэйсом и Эльфинстоном, я, разумеется, не мог использовать. Номер, относящийся к его первоначальному, по-видимому собственному, Яку, представлял собой мерцание переменчивых цифр, из которых одни он переставлял, другие переделывал или пропускал; но самые комбинации этих цифр как-то перекликались (например, ВШ 1564 и ВШ 1616 или КУ 6969 и КУКУ 9933), хотя были так хитро составлены, что не поддавались приведению к общему знаменателю. Мне пришло в голову, что после того, как он передал вишневый Як приспешникам в Уэйсе и перешел на систему "перекладных", преемники его могли оказаться менее осмотрительными и, может быть, оставили в какой-нибудь отельной книге прототип тех взаимно связанных номеров. Но если искать беса на дорогах, по которым он наверняка проехал, было таким сложным, запутанным и безнадежным делом, чего мог я ожидать от попыток напасть на след неизвестных автомобилистов, путешествующих по неизвестным мне маршрутам? К тому времени, как я достиг Бердслея, в порядке той рекапитуляции, о которой я теперь достаточно поговорил, у меня в уме создался довольно полный образ, и этот образ я свел - путем исключения (всегда рискованным) - к тому единственному конкретному первоисточнику, который работа больного мозга и шаткой памяти могла отыскать. Кроме преподобного Ригор Мортис (как девочки окрестили пастора) и почтенного старца, преподававшего необязательные немецкий язык и латынь, в Бердслейской гимназии не было постоянных учителей мужского пола. Но два-три раза в течение учебного года (1948 - 49) |